Доверие

«Я была в панике полнейшей, у меня было ощущение, что реально какой-то конец света начался». Светлана говорит это спокойным голосом, через пять лет после событий. Но не смягчает свои чувства: «паника», «ужас», «кошмар».

Светлана – моя первая информантка. Мы сидим у нее на кухне, диктофон между нами. Муж, врач-онколог, работал в ковидной сортировке все лето 2020 года. Она оставалась с двумя детьми. Потом уехала с ними к родителям на дачу. В ее рассказе много страха и мало быта. Но главное, что она согласилась об этом говорить.

Почему человек открывается? Даже если мы не знакомы. Я сделала для этого немного: пришла, объяснила тему, включила диктофон. Ее готовность говорить – это не результат моих уговоров, а собственное решение, акт доверия.

В какой-то момент Светлана достает телефон и листает свою ленту в соцсети. «Вот, смотри, это мы в Петергофе, Леша в своей ковидной футболке». Показывает детские рисунки, потом медаль мужа и дневники. Я спрашиваю, можно ли сфотографировать одну запись. Она разрешает. Ее дневники, как она признается, «никому нельзя читать». Но мне можно.

Через два с половиной часа я выключаю диктофон. Мы встаем из-за стола. И тут Светлана вспоминает еще одну историю. Я снова включаю запись. Потом еще одну – включаю снова. Три раза за десять минут. После формального окончания интервью, когда кажется, что все уже сказано.

Доверие хрупкое. Интервьюер получает доступ к чужой памяти, а потом пересказывает её на свой лад. Информант может не узнать себя в этом пересказе.

Светлана тоже может не узнать себя. Я еще не показывала ей этот текст. Но ее доверие обязывает. Оно означает, что я не имею права использовать ее слова как сырой материал для красивой теории. Моя задача не подменить ее голос своим.

В полевом дневнике я записала: «Я старалась больше молчать, чтобы дать пространство информантке». Это сработало. В тишине Светлана находила то, что не планировала рассказывать. И я включала диктофон заново.