Нарратив

Нарратив – это форма рассказа, которая позволяет человеку сделать опыт связным, понимаемым и социально приемлемым. Нарратив одновременно освобождает память и ограничивает её; неизбежно отбирает, сглаживает, замалчивает, подчиняет опыт доступному репертуару сюжетов.

В ситуации интервью исследователь слышит не только рассказ о событиях, но и процесс конструирования – где начинается рассказ, какие моменты становятся поворотными, что представляется случайностью, а что закономерностью, где информант говорит от первого лица, а где переходит к «мы». Нарратив превращает прожитое в рассказанное, поэтому он никогда не бывает нейтрален.

Интервью становится такой ситуацией, в которой человек производит себя как рассказчика – выбирает интонацию, выстраивает причинно-следственные связи, соотносит личное с известными культурными сценариями. Поэтому нарратив в устной истории следует понимать не как оболочку факта, а как способ самопредставления.

Нарратив дисциплинирует память, потому что жизненная история должна быть не просто последовательной, но и социально одобряемой. Рассказчик все время пересматривает её, чтобы удержать связное представление о себе, постоянно к тому же согласовывая это представление с ожиданиями собеседника.

Личные истории со временем наполняют и воплощают память сообщества, приобретая черты коллективного рассказа через повторение, эмоциональную и разделяемую память. Никакой опыт не становится нарративом автоматически. Его приходится заново оформлять так, чтобы он мог быть рассказан другим и удержан группой.

Однако такая устойчивость имеет цену, ведь личное воспоминание теряет неопределенность. Нарратив закрепляет роли, которые в реальности могут быть неочевидными. Поэтому главная проблема состоит в том, что нарратив упрощает морально сложный опыт. Для исследователя важно не разрушить связность рассказа, а увидеть, какие противоречия становятся видимыми, а какие скрываются.

Нарратив в устной истории становится местом напряжения между опытом и высказыванием. Исследователю важно проследить как складывается рассказ, но еще важнее – как он не складывается и где возникают разрывы, так как именно в них можно увидеть след работы памяти.

История не рождается в вакууме. Личный нарратив интертекстуален и вплетён в ткань «текстуальных сообществ», опыт осмысляется через призму коллективных канонов. Но в то же время дискурсивное пространство начинает складываться еще на первых подготовительных этапах интервью, ещё до разговора: через разработку структуры вопросника, путеводителя и общей драматургии беседы.

Именно поэтому вопросы непосредственно влияют на то, как будет рассказана история. Центральной методологической проблемой этого процесса становится изначальная асимметрия позиций: нарратив формируется на пересечении субъективного рассказа информанта и влиятельной позиции того, кто задаёт вопросы.

Задавая вопросы с определенной интонацией, расставляя смысловые и эмоциональные акценты, интервьюер предлагает информанту незримые рамки – «предшествующие тексты», под которые тот, сознательно или бессознательно, адаптирует свои воспоминания. Тональность интервьюера оказывается мощным инструментом, направляющим русло формирующегося нарратива.

Люди редко рассказывают о жизни по порядку. Точности требуют анкеты, куда нужно лишь вписать одно слово, поставить галочку напротив другого и вычеркнуть третье. Живой рассказ устроен иначе: он всё время уходит в сторону, чтобы достичь человека, который скрывается между строк бланка «О себе». Я пришла к Виктору Ивановичу говорить о том, каким он помнит Сестрорецкий завод.

Ответ начался не с рассказа о цехах, а с воспоминания о том, как он, девятиклассником пришёл на лето работать на завод: «Отец сказал: "нечего тебе тут летом бездельничать!”». Дальше в разговоре появились станки, цеха и металл, который, как оказалось в ходе эксперимента, экономичнее было не резать, а ломать.

Мне сложно было понять (хотя, не скрою, я пыталась) все тонкости работы мастера. Но мне удалось нащупать кое-что важное: рассказ собеседника о ломке металла – это рассказ о себе через историю о создании новой технологии.

Личный нарратив меняет масштаб исторического вопроса. Интервью, начатое «по теме», уводит к быту, телесности, эмоциям, памяти о людях и вещах, и все это становится историей. После моей фразы «а что было ещё?» Виктор Иванович потянулся за фотоальбомами. Снимки не подтверждали прошлое, а пробуждали его: была радость от фотографий сослуживцев в Одессе, где они были еще юношами и таскали, дурачась, по пять арбузов разом; но потом рассказ заканчивался фразой, произносимой иногда легко, иногда со вздохом: «так его уже нет».

Нарратив – это способ организовать рассказ о себе через десятки «несвязанных» историй. И теперь я, кажется, поняла смысл фразы «завод это моя жизнь».